Глава 4. Разумный эгоизм: когда либерализм становится религией
Эпиграф
«Человек, который думает только о себе, может быть образован, но не может быть культурен».— Иван Ефремов
Айн Рэнд — икона «разумного эгоизма». Её романы — настольные книги миллиардеров и предпринимателей по всему миру. Алан Гринспен, глава Федеральной резервной системы США на протяжении почти двадцати лет, был её учеником и другом. Силиконовая долина цитирует Рэнд как пророка свободного рынка и индивидуального достижения.
А теперь — факты, которые реже упоминаются.
Айн Рэнд умерла в относительном одиночестве, получая государственное пособие — то самое welfare, которое она называла «аморальным» и «узаконенным грабежом». Её ближайший круг распался: муж впал в депрессию, многолетний любовник предал и ушёл к другой, друзья и ученики один за другим отвернулись. Философ, учивший, что эгоизм — высшая добродетель, провела последние годы в изоляции.
Случайность? Посмотрим на её последователей.
Алан Гринспен, верный ученик, признал в 2008 году перед Конгрессом США, что его идеология «рационального эгоизма» и вера в саморегуляцию рынков привели к финансовому кризису, уничтожившему триллионы долларов сбережений. Его слова: «Я обнаружил изъян в модели, которую считал верной сорок лет».
Трэвис Каланик, основатель Uber, открытый поклонник Рэнд — изгнан из собственной компании за создание токсичной корпоративной культуры.
Элизабет Холмс, основательница Theranos, цитировавшая «Атлант расправил плечи» как источник вдохновения — одиннадцать лет тюрьмы за мошенничество в особо крупных размерах.
Адам Нойманн, WeWork — компания-«единорог», построенная на культе личности и «визионерстве» — крах, потеря сорока миллиардов долларов оценки, превращение из героя в антигероя.
Сэм Бэнкман-Фрид, FTX — «эффективный альтруист», который на деле оказался классическим «разумным эгоистом» — двадцать пять лет тюрьмы за мошенничество на восемь миллиардов долларов.
Это не совпадения. Это закономерность.
«Разумный эгоизм» — не работает. Не потому что «общество не готово». Не потому что «неправильно применяли». Он не работает по определению — потому что построен на неточной карте реальности.
Вопрос не в морали. Вопрос в эффективности. Стратегия, которая систематически приводит своих последовательных адептов к краху — не только материальному, но и человеческому, — это плохая стратегия. Независимо от того, насколько красиво она звучит.
Но почему она не работает? И почему миллионы продолжают в неё верить?
Ответ — в этой главе. И он глубже, чем может показаться на первый взгляд. Речь не о политике и не о морализаторстве. Речь о том, как устроена реальность — и почему её законы невозможно обмануть, даже если очень хочется.
⏱ Время чтения: 25–28 минут
Это, возможно, самая сложная глава книги. Она исследует то, что многие считают очевидным и естественным: «каждый за себя — это нормально и правильно». Но если дочитать до конца, становится видно, как эта «очевидность» была сконструирована — кем, когда и с какими целями.
Что вы получите:
— Генеалогию «разумного эгоизма»: от средневекового номинализма через Гоббса и Локка к Айн Рэнд — Понимание, почему эта философия звучит убедительно — и почему она не работает на практике — Анализ того, как концепции «свободы» и «прав» могут использоваться как инструменты влияния — Связь между разными формами культа Эго — Главное: понимание того, что «поле битвы» — не внешний мир, а собственное сознание
Источники:
— История политической философии: Гоббс, Локк, Милль, Поппер — Критика неолиберализма: Филип Мировски, Дэвид Харви — Теория культурной гегемонии: Антонио Грамши — Концепция симулякров: Жан Бодрийяр — Стивен Манн, «Теория хаоса и стратегическое мышление» (1992) — официальное издание Военного колледжа армии США
Прежде чем приступить к анализу, необходимо сделать важную оговорку. Эта глава не является атакой на политические институты, которые обеспечивают порядок, защиту прав и предотвращение тирании. Разделение властей, независимый суд, свобода слова, защита собственности — всё это ценные достижения, которые стоит сохранить.
Речь пойдёт о другом. О различии между формой и содержанием. Между технологией организации общества — и тем метафизическим наполнением, которое эту технологию может захватить и исказить.
Это не антидемократическая проповедь. Это анализ того, как работоспособные институты могут быть использованы для целей, противоположных их изначальному предназначению.
Фундаментальный конфликт разворачивается не между либерализмом и его внешними критиками. Он разворачивается внутри самого либерализма — между политико-юридической формой и определённым метафизическим содержанием, которое эту форму заполнило.
Принято считать, что идеологии — это нечто внешнее. Набор убеждений, который можно принять или отвергнуть, как выбирают политическую партию или религиозную конфессию. Но что, если определённая идеология победила именно потому, что перестала называть себя идеологией? Что, если она стала чем-то настолько само собой разумеющимся, что её перестали замечать — как рыба не замечает воду, в которой плавает?
Имя этой идеологии — либерализм в его современной, радикально индивидуалистической форме.
Это не просто одна из политических доктрин, конкурирующая с консерватизмом или социализмом. Это победившая идеология — та, что одержала верх в двадцатом веке и именно поэтому стала невидимой. Она превратилась в глобальную операционную систему, в прошивку по умолчанию, встроенную в сознание практически каждого современного человека — независимо от того, считает он себя либералом или нет.
Эта система влияет не только на политический выбор. Она формирует желания, задаёт реакции, определяет язык и саму способность интерпретировать реальность. Как компьютер в магазине имеет предустановленную операционную систему, которую покупатель не выбирал, так и человек, рождённый в современном мире, получает эту «прошивку» — хочет он того или нет.
Итальянский мыслитель Антонио Грамши, анализируя механизмы власти в начале двадцатого века, ввёл понятие культурной гегемонии. Это состояние, при котором определённые ценности перестают восприниматься как чей-то частный интерес или идеологический выбор — они становятся синонимом «здравого смысла», «нормальности», «того, как устроен мир».
Либерализм достиг именно такой гегемонии. Он стал невидимым фоном, на котором разворачиваются все остальные дискуссии. Можно спорить о деталях — но сама рамка не подвергается сомнению.
Эта операционная система имеет свой негласный код. Она не спрашивает: «Истинно ли это?» — она спрашивает: «Удобно ли это?» Она не ищет справедливости — она подсчитывает выгоду. Она не задаётся вопросом «Что есть добро?» — она проверяет, что сейчас в тренде.
Либерализм в его радикальной форме не предлагает зло открыто — это было бы слишком грубо и встретило бы сопротивление. Он поступает тоньше: размывает само различие между добром и злом, объявляя его «устаревшим», «нетолерантным», «навязыванием своих ценностей другим». Словно универсальный растворитель, он размывает любую моральную вертикаль под флагом единственной оставшейся ценности — «свободы выбора».
Но когда сам акт выбора становится единственным критерием, любой объект этого выбора — от героического самопожертвования до деструктивного порока — низводится до уровня «стиля жизни», «личного предпочтения», которое нельзя оценивать.
Особенность этого проекта — в том, что он убедил большинство в собственном отсутствии. Нет никакой идеологии — есть лишь «прогресс», «цивилизация», «общечеловеческие ценности». Это высшая стадия того, что философ Жан Бодрийяр называл симулякром: симуляция настолько полная, что она подменяет реальность.
4.1. Генезис атомарного индивида: как мы здесь оказались
То, что сегодня выглядит как «естественный порядок вещей», имеет конкретную историю. Философия радикального индивидуализма не возникла из ниоткуда. Её инкубационный период длился столетиями. Чтобы понять природу явления, необходимо проследить его генеалогию.
4.1.1. Метафизический раскол: что реальнее — целое или части?
Представьте себе лес. Простой вопрос: что реальнее — сам лес как единое целое или отдельные деревья, из которых он состоит?
Этот вопрос, кажущийся абстрактным упражнением для философов, на самом деле определил траекторию западной цивилизации. Он лежал в основе средневекового спора между двумя школами мысли — реалистами и номиналистами.
Философы-реалисты — традиция, идущая от Платона через Аристотеля к Фоме Аквинскому — утверждали: общие понятия, которые они называли универсалиями — «Человек», «Справедливость», «Красота», «Народ» — это не просто слова, придуманные для удобства. Это реальные сущности, обладающие самостоятельным существованием. Индивид в этой картине мира обретал смысл через сопричастность высшим формам — через принадлежность к роду, народу, традиции, через связь с чем-то большим, чем он сам.
Победу в этом споре одержали номиналисты — Росцелин, Уильям Оккам и их последователи. Они заявили: реальны только конкретные вещи, которые можно наблюдать и измерять. Слова «лес», «народ», «справедливость» — это лишь имена (по-латыни nomina), удобные ярлыки, условные обозначения. Нет никакого метафизического «Леса» с большой буквы — есть только отдельные деревья.
Победа номинализма стала той самой «бритвой Оккама», которая перерезала метафизическую связь человека с целым. На свет появился индивидуум — слово, которое этимологически означает «неделимый», атом. Оторванный от целого, самодостаточный, одинокий.
Может показаться, что это история идей, не имеющая отношения к реальной жизни. Но последствия этого философского поворота ощущаются по сей день. Каждый раз, когда человек чувствует себя одиноким в толпе, оторванным от корней, не понимающим, зачем всё это, — он переживает наследие номинализма.
4.1.2. Воспитание атомизированного человека: от Гоббса до Смита
На этой почве — на картине мира, населённой миллионами оторванных друг от друга атомов-индивидов — выросла современная политическая философия. Её задача была практической: как организовать массу разобщённых людей? Как предотвратить хаос?
Английский философ Томас Гоббс в семнадцатом веке дал честный ответ. Природа атомарного индивида, по его мнению, — конкурентная. В своём главном труде «Левиафан» он описал естественное состояние человечества как «войну всех против всех». Без внешнего принуждения люди будут бороться за ресурсы, власть и выживание. Единственное решение — государственная машина, достаточно могущественная, чтобы поддерживать порядок.
Джон Локк, писавший чуть позже, предложил более мягкое решение. Зачем держать человека под постоянным контролем, если можно направить его энергию в мирное русло? Эту энергию следует канализировать в торговлю и накопление собственности. Рынок становится цивилизованной формой конкуренции. Люди по-прежнему соперничают, но теперь за деньги, а не за жизнь. Главной задачей государства объявляется защита частной собственности.
Адам Смит в восемнадцатом веке сделал следующий шаг — он создал концепцию «невидимой руки рынка». Сила, которая якобы превращает сумму частных интересов в общественное благо. Достаточно, чтобы каждый преследовал собственную выгоду, и эта «невидимая рука» направит общество к процветанию. Частный интерес становится источником общего блага.
Так, шаг за шагом, человек был переопределён. Из существа, связанного с чем-то большим, из носителя определённой миссии он был переосмыслен как homo economicus — рациональный экономический агент, чьё основное предназначение — конкурировать и потреблять, максимизировать выгоду и минимизировать издержки.
4.1.3. Два вида свободы: «для» и «от»
Английский философ Джон Стюарт Милль в девятнадцатом веке сформулировал то, что можно назвать моральным кодексом новой системы. В своём эссе «О свободе» он провёл различие между двумя видами свободы.
Первый вид можно обозначить словом freedom — «свобода для». Свобода для служения высшей цели, для творчества, для реализации предназначения, для вклада в общее благо. Это свобода, которая предполагает ответственность и связь с чем-то большим, чем собственные желания.
Второй вид — liberty — «свобода от». Свобода от ограничений, от авторитетов, от традиций, от обязательств, которые человек не выбирал сам.
Именно liberty стала знаменем либерализма. Программа: «освободить» человека от всех коллективных идентичностей, от всех связей, которые он не выбирал. Превратить его в чистую доску, которая сама определяет, кем ей быть.
По сути, это проект освобождения человека от всего того, что делает его частью чего-то большего.
Весь описанный процесс — от номинализма до Милля — можно рассматривать как последовательную трансформацию. Каждая стадия готовила почву для следующего шага.
Номинализм объявил связь человека с целым фикцией. Гоббс описал состояние осиротевшего существа — конкуренция и страх. Локк предложил «лекарство» — дал человеку занятие под названием «собственность». Смит объявил преследование собственного интереса служением общему благу. Милль превратил освобождённого от связей индивида в моральный идеал.
Атомарный человек был не просто описан. Он был сконструирован.
4.2. Доктрина «Открытого общества»
К середине двадцатого века либерализму потребовалась систематизированная доктрина. Набор идей нужно было превратить в целостное учение, способное конкурировать с коммунизмом и фашизмом.
Эту задачу выполнил австрийский, а затем британский философ Карл Поппер. Его труд «Открытое общество и его враги», опубликованный в 1945 году, стал программным текстом для либерального проекта.
Поппер — серьёзный мыслитель, и его критика тоталитаризма содержит много верных наблюдений. Проблема в другом. Критикуя Платона, Гегеля и Маркса как представителей «закрытого общества», Поппер сам создал определённую эсхатологию — учение о конечной цели истории.
Эта цель — построение всемирного «открытого общества». Любая культура, любое государство, которое сопротивляется этому движению или идёт своим путём, может быть зачислено в стан «врагов открытого общества». Не потому что оно совершило что-то конкретное — а потому что оно не принимает программу.
Логика доктрины: ты должен быть «открытым» — это требование прогресса. Любой, кто против, является носителем «тоталитарного сознания». Права абстрактного «индивидуума» выше прав конкретного человека в контексте его семьи, народа, традиции.
Особую роль играет так называемый «парадокс толерантности», сформулированный Поппером: «Во имя терпимости мы должны требовать права не терпеть нетерпимых». На первый взгляд это звучит логично. На практике это может стать инструментом идеологического давления.
Как это работает? Система определяет себя как единственно «толерантную». Любая традиционная культура — с её представлениями о семье, иерархии, священном — может быть объявлена «нетолерантной». Следовательно, появляется моральное право на давление — во имя толерантности.
Это давление принимает разные формы: от культурной гегемонии и экономических санкций до прямого военного вмешательства. Ирак, Ливия, Афганистан, Сирия — череда операций, объединённых риторикой «освобождения» и «демократизации». Парадокс очевиден: ради насаждения ценностей свободы и мира применяется насилие; ради защиты прав человека разрушаются государства, порождая хаос, в котором эти права перестают существовать вовсе. «Гуманитарные интервенции» обнажают механику: толерантность оказывается не приглашением к диалогу, а ультиматумом. Тот, кто отказывается принять предложенную модель добровольно, рискует получить её в виде крылатых ракет. Так либеральный универсализм обретает черты миссионерства — с той разницей, что конкистадоры хотя бы не утверждали, что несут толерантность.
Концепция, заявленная как защита от тоталитаризма, на практике может становиться инструментом для другой формы давления — мягкого, улыбчивого, прикрытого риторикой прав и свобод.
4.3. Идеология как инструмент влияния
Как идеология распространяется, если она не навязывается силой? Как она проникает в сознание миллионов людей, которые искренне считают, что мыслят самостоятельно?
Ответ на этот вопрос был сформулирован с обезоруживающей откровенностью американским военным стратегом Стивеном Манном в статье «Теория хаоса и стратегическое мышление», опубликованной в 1992 году в издании Военного колледжа армии США.
Применив математическую теорию хаоса к геополитике, Манн пришёл к выводу: вместо затратного и рискованного прямого контроля над другими странами гораздо эффективнее ввести в целевую систему определённый элемент и позволить ей трансформироваться изнутри. Таким элементом он назвал «идеологический вирус».
Цитата из его работы: «С этим идеологическим вирусом в качестве нашего оружия Соединённые Штаты должны перейти к высшей форме биологической войны и принять решение заражать целевые народы идеологиями демократического плюрализма и уважения к индивидуальным правам человека».
Это не теория заговора. Это прямая цитата из официального военного издания. Откровенное признание того, что концепции «прав человека» и «демократии» рассматриваются как инструменты влияния.
Как работает этот механизм?
Агент — набор упрощённых, легко усваиваемых идей: «свобода», «права человека», «демократия», «толерантность». Они подаются как безусловное благо, без побочных эффектов и без контекста. Кто может быть против свободы? Кто выступит против прав человека?
Механизм проникновения — соблазн, а не насилие. Кино, музыка, медиа, социальные сети — всё это создаёт притягательный образ «нормального мира», в который хочется попасть. Гранты, стипендии, премии — система поощряет тех, кто распространяет правильные идеи.
Распространение происходит через интеллектуалов, журналистов, деятелей культуры. Они искренне верят в то, что несут благо. Это делает их особенно эффективными — они не продаются, они убеждены.
Симптомы — своего рода культурная аутоиммунная реакция. Общество начинает атаковать собственные защитные механизмы. Традиция объявляется «отсталостью». Патриотизм приравнивается к «агрессии». Семья — к «угнетению». Религия — к «мракобесию». Всё, что скрепляло общество веками, становится объектом критики.
Результат — атомизация. Общество превращается в массу разобщённых индивидов, лишённых исторической памяти, культурной идентичности и способности к коллективному действию. Массу, которой легко управлять через импульсы потребления.
Это можно назвать семантическим воздействием — трансформация системы ценностей без единого выстрела.
Но семантическое оружие, как и любое другое, нуждается в точках входа. В каждом обществе, которое планируется «открыть», находятся те, кого можно назвать внутренними операторами — люди, добровольно становящиеся проводниками внешнего влияния. Это не обязательно предатели в классическом понимании. Чаще — амбициозные карьеристы, для которых собственная страна слишком тесна; интеллектуалы, презирающие «отсталость» соотечественников; бизнесмены, чьи капиталы давно утекли в иностранные юрисдикции; чиновники, мечтающие о пенсии на Лазурном берегу. Их объединяет одно: они уже не связывают своё будущее с будущим собственного народа.
Именно через них осуществляется экспансия — мягко, почти незаметно. Они занимают ключевые позиции в медиа, образовании, культуре, часто — во власти. Они формируют повестку, определяют, что «прогрессивно», а что «архаично». Они — конвертеры, переводящие внешние директивы на местный язык, придающие им видимость органичности. Для внешнего наблюдателя всё выглядит как «внутренняя трансформация», «голос гражданского общества», «запрос на перемены». На деле — это управляемый процесс с чётко обозначенными бенефициарами.
Цинизм ситуации в том, что система не требует от них прямого предательства. Достаточно искренней веры в собственную исключительность и столь же искреннего презрения к «этой стране». Моральное разложение здесь — не причина, а условие отбора. Система безошибочно находит тех, кто готов, и создаёт для них лифты: гранты, публикации, приглашения, признание. Остальное они делают сами — с энтузиазмом неофитов и рвением карьеристов.
4.3.1 Что происходит, когда общество осознаёт эту механику?
Возникает то, что можно назвать моментом пробуждения — точка, в которой критическая масса людей начинает видеть систему не как «естественный порядок вещей», а как конструкцию. Конструкцию, созданную не в их интересах.
Первая реакция — когнитивный шок. Картина мира, казавшаяся самоочевидной, обнаруживает швы. «Независимые» медиа оказываются частью единой сети. «Органические» протесты — спланированными кампаниями. «Голос народа» — профессионально модерируемым хором. Это болезненно. Человек, осознавший, что его убеждения были ему имплантированы, переживает нечто сродни экзистенциальному кризису.
Затем приходит гнев — но система готова и к этому. Любая попытка артикулировать осознание немедленно маркируется: «конспирология», «паранойя», «ресентимент», «пропаганда авторитарного режима». Сам язык сопротивления заранее дискредитирован. Тот, кто указывает на механизм, автоматически становится «агентом дезинформации». Элегантная ловушка: система защищает себя, превращая любую критику в доказательство «радикализации» критикующего.
Но есть и третья фаза — тихое строительство. Когда громкое сопротивление невозможно, начинается работа на уровне повседневности. Семьи, которые сознательно передают детям традицию. Сообщества, выстраивающие альтернативные сети доверия. Интеллектуалы, создающие новый язык — язык, который не заражён идеологическими вирусами. Культура, возвращающаяся к собственным корням — не из ностальгии, а из понимания, что корни и есть иммунитет.
Это не революция. Это контркультурный метаболизм — медленный, почти незаметный процесс, в ходе которого общество вырабатывает антитела. История показывает: империи, построенные на идеологической экспансии, рушатся не от внешних ударов, а от внутренней энтропии. Ложь требует постоянного увеличения дозы. Рано или поздно система начинает верить в собственную пропаганду — и теряет способность адекватно воспринимать реальность.
Вопрос лишь в том, успеет ли общество восстановить иммунитет до того, как атомизация станет необратимой.
4.4. Метафизическое ядро. Философия обожествлённого Эго
Если отбросить политическую и экономическую оболочку, в чём глубинная суть либерализма в его предельной, доведённой до логического завершения форме?
В провозглашении абсолютного суверенитета человеческого «Я». В культе Эго, которое не признаёт над собой никакой высшей инстанции — ни традиции, ни природы, ни трансцендентного. Это точка, в которой индивид фактически провозглашает себя высшей ценностью и высшим арбитром.
4.4.1. Два пути к одной цели
Чтобы увидеть это метафизическое ядро яснее, полезно сравнить две фигуры, которые на первый взгляд кажутся разными, но при ближайшем рассмотрении обнаруживают удивительное сходство.
Первый путь: культ Разума.
Его воплощение — Айн Рэнд, американская писательница и философ российского происхождения, ставшая иконой либертарианской мысли. Её романы «Атлант расправил плечи» и «Источник» — программные тексты для миллионов бизнесменов и политиков.
Философия Рэнд, которую она называла «объективизмом», — это гимн рациональному эгоизму. Её кредо: «Я никогда не буду жить ради другого человека и никогда не попрошу другого человека жить ради меня». Эгоизм объявляется высшей добродетелью. Альтруизм — «моральным каннибализмом». На трон возводится Рациональное Эго — холодное, расчётливое, непреклонное.
Второй путь. Культ Инстинкта.
Его воплощение — Антон Ла-Вей, основатель «Церкви Сатаны» в 1966 году. Это бунт плоти против духа, инстинкта против ограничений. Кредо: «Сатана символизирует нашу любовь ко всему земному». Главная добродетель — потворство желаниям. На трон возводится Инстинктивное Эго — жадное, не признающее границ.
На первый взгляд — противоположности. Холодный разум против горячих страстей. Респектабельная философия против провокативного эпатажа.
Но если убрать декорации, метафизическое ядро оказывается идентичным. И там, и там — один принцип: «Я — центр. Моя воля — высший закон. Нет ничего выше моего Я».
Сам Ла-Вей, кстати, это признавал. Он говорил, что его учение — это «философия Айн Рэнд с добавлением ритуалов».
Сравнительная таблица: две маски одного принципа
| Аспект | Либертарианство (Рэнд) | Сатанизм (Ла-Вей) | Общий знаменатель |
|---|---|---|---|
| Высший авторитет | Рациональное «Я» | Инстинктивное «Я» | Суверенное Эго |
| Главная добродетель | Рациональный эгоизм | Потворство желаниям | Эгоизм как норма |
| Главный «грех» | Альтруизм | Самоотречение | Отрицание жертвы |
| Отношение к другим | Контрактное, инструментальное | Потребительское | Человек как средство |
| Источник морали | Личный выбор | Личное желание | Моральный релятивизм |
| Метафизическая цель | Рай для продуктивных | Прославление земного | Отрицание трансцендентного |
Либертарианство в его радикальной форме и откровенный сатанизм — две ветви одного метафизического проекта. Оба учения провозглашают суверенитет индивидуального Эго высшим законом. Разница лишь в акцентах: одно обожествляет рациональное Эго, другое — инстинктивное.
4.4.2. Перевёрнутая пирамида
Термин «радикальный индивидуализм» может показаться провокативным, но он точно описывает определённую метафизическую позицию. Это не ярлык для политических оппонентов. Это название для мировоззрения, в котором культ абсолютной свободы индивидуума достигает своего логического завершения.
Главный догмат этой позиции можно сформулировать словами английского оккультиста Алистера Кроули: «Твори свою волю — таков да будет весь Закон».
Формально носители этого мировоззрения могут выглядеть вполне респектабельно. Они могут посещать церковь, соблюдать обряды, говорить правильные слова. Но их позиция представляет собой инверсию — переворачивание — традиционной модели.
В традиционной модели человек служит высшему началу. Цель духовной практики — трансформация эго, преодоление его ограниченности.
В инвертированной модели всё наоборот. Человек остаётся центром, а высшее начало низводится до функции, до инструмента для достижения личных целей. Вместо того чтобы служить чему-то большему, человек конструирует такую версию «высшего», которая будет служить ему.
Это проявляется в характерных формах.
Вера как сделка: молитвы и ритуалы рассматриваются как инвестиции, которые должны принести земную отдачу. Если отдачи нет — разочарование в «неэффективном» источнике.
Высшее как оружие: вера используется для оправдания собственных позиций и агрессии. «Бог на моей стороне — значит, мои оппоненты заслуживают наказания».
Духовный материализм: накопление «духовных» атрибутов, практик, посвящений — не для трансформации эго, а для его укрепления, для возвышения над «менее духовными».
Конструктор «мой бог»: из различных учений выбираются только удобные элементы, которые не требуют изменений. Создаётся «карманный» бог, который всегда одобряет и никогда не осуждает.
Высшее в такой модели низводится до чего-то вроде «космического сервиса»: сделай правильный запрос — получи желаемое.
Радикальный индивидуализм — это метафизический проект, переворачивающий пирамиду реальности. В традиционной картине мира на вершине находится высшее начало. Человек располагается ниже и обретает смысл через связь с тем, что его превосходит.
В перевёрнутой пирамиде вершиной становится человеческое «Я». Всё остальное — включая божественное — оказывается на периферии, становится инструментом.
Это мировоззрение, которое может по форме признавать существование высшего, но по сути его отрицает. Оно провозглашает единственным источником истины желания и выбор отдельного человека.
Как это выглядит на практике
Бизнесмен, который медитирует для «повышения продуктивности» — не для трансформации, а для оптимизации эго.
Человек, который коллекционирует духовные практики как достижения в резюме — йога, випассана, аяуяаска — но остаётся тем же.
Верующий, который молится о победе над конкурентами, повышении зарплаты, наказании врагов — превращая молитву в заказ из каталога.
«Коуч духовного роста», который продаёт просветление по подписке — и искренне верит, что делает благое дело.
Во всех случаях — одна структура: высшее используется как инструмент для укрепления эго. Пирамида перевёрнута.
4.5. Почему это не работает
Вернёмся к вопросу, с которого начали. Почему «разумный эгоизм» систематически не работает?
Потому что он построен на неточной карте реальности.
Он исходит из того, что человек — изолированный атом, и его благополучие не зависит от благополучия целого. Но это не так. Человек — часть системы. Его благополучие неотделимо от благополучия семьи, сообщества, общества, природы.
Он исходит из того, что можно бесконечно брать, не давая. Но любая система, построенная на одностороннем извлечении, истощается и разрушается.
Он исходит из того, что внутренний покой можно купить за внешний успех. Но это разные валюты, не конвертируемые друг в друга.
Айн Рэнд была последовательна в своей философии. И последовательно пришла к её логическому результату: одиночество, зависимость от тех, кого презирала, горький финал.
Её последователи были столь же последовательны. И столь же последовательно приходили к краху — не только финансовому, но и человеческому.
Это не случайность. Это закономерность.
Реальность устроена определённым образом. Её законы можно игнорировать, но нельзя отменить. Можно верить, что гравитация — «устаревшая концепция», но при прыжке с крыши она всё равно сработает.
Точно так же работают метафизические законы. Человек, который живёт только для себя, разрушает себя — потому что он не создан для изоляции. Он создан для связи. И когда эта связь разрывается — добровольно или под влиянием идеологии — начинается распад.
Закон связи. Человек — не атом. Он узел в сети отношений: семья, друзья, сообщество, культура, природа. Разрывая эти связи ради «независимости», он не освобождается — он ампутирует части себя. Фантомные боли неизбежны.
Закон обмена. Любая устойчивая система построена на балансе отдачи и получения. Тот, кто только берёт, истощает среду вокруг себя. Сначала уходят люди. Потом — удача. В конце — смысл.
Закон отражения. Мир возвращает то, что в него вложено. Недоверие порождает предательство. Манипуляция притягивает манипуляторов. Человек, который видит в других только инструменты, однажды обнаруживает, что сам стал инструментом — и его отработали.
Закон пустоты. Эго, освобождённое от всех связей и обязательств, не становится полным — оно становится пустым. Свобода «от» без свободы «для» — это не свобода. Это вакуум, который заполняется тревогой, зависимостями, отчаянием.
Рэнд испытала все четыре закона на себе. Её последователи — тоже. Это не наказание извне. Это автоматическое следствие, встроенное в структуру реальности.
Можно не верить в эти законы. Но они работают независимо от веры — как гравитация работает независимо от того, признаёт её человек или нет.
Пророк «добродетели эгоизма» провела последние годы в одиночестве, покинутая почти всем внутренним кругом. Её ближайший ученик и многолетний любовник Натаниэль Бранден — человек, который сменил фамилию, чтобы она содержала «Rand» — был изгнан, когда осмелился завести отношения с другой женщиной. Философия, объявившая ревность «иррациональной», не помешала яростному отлучению. Муж Рэнд, Фрэнк О’Коннор, провёл десятилетия в тени её гения — и в тени её романа с Бранденом, о котором знал. К концу жизни он страдал деменцией. Рэнд, писавшая, что государственные программы помощи — «узаконенный грабёж», в итоге была вынуждена принять Medicare и Social Security, когда рак лёгких истощил её ресурсы. Социальному работнику Эвве Прайор пришлось убеждать её, что это необходимо. «Реальность вторглась в её идеологические мечты», — прокомментировал биограф. Закон обмена сработал: она брала всю жизнь — и в конце обнаружила, что отдавать нечего.
Алан Гринспен — председатель Федеральной резервной системы США на протяжении беспрецедентных 18 лет, член внутреннего круга Рэнд с 1950-х годов. Он писал статьи для её журнала, участвовал в её семинарах, в мемуарах называл её одним из двух главных учителей своей жизни. Гринспен получил возможность воплотить объективизм в масштабе мировой экономики — и воплотил. Дерегуляция финансовых рынков, отказ от надзора за деривативами, вера в то, что «рациональный эгоизм» участников рынка сам себя отрегулирует. Результат — кризис 2008 года. На слушаниях в Конгрессе, под давлением Генри Уоксмана, Гринспен произнёс историческое признание: «Те из нас, кто рассчитывал, что собственный интерес кредитных организаций защитит капитал акционеров — я в особенности, — находятся в состоянии шокированного неверия». На вопрос «Ваша идеология оказалась неверной?» он ответил: «Абсолютно точно». Человек, строивший карьеру на вере в саморегуляцию эгоизма, признал её банкротство — но только после того, как мировая экономика заплатила триллионы.
Трэвис Каланик, основатель Uber. Его аватаром в Twitter долгое время была обложка «Источника» Рэнд. Ценности компании, которые он лично формулировал: «Всегда будь на хастле», «Наступай на пятки», «Пусть строители строят». Uber достиг оценки в 70 миллиардов долларов — и попутно создал культуру, которую внутренние расследования назвали «токсичной». Сексуальные домогательства игнорировались HR. Приватность пользователей нарушалась системно — вплоть до того, что CEO Apple лично вызвал Каланика для выговора. В 2017 году давление инвесторов, скандалы и исход сотрудников вынудили его уйти с поста CEO. «Uber — это то, что есть, благодаря ему, — сказал ранний инвестор. — Но без него оно не стоило бы столько». Закон отражения: мир, в котором все — инструменты, в конце концов использует и выбросит тебя самого.
Адам Нойманн, WeWork. Его миссия звучала как пародия на Рэнд: «Поднять сознание мира». Он создал компанию с оценкой в 47 миллиардов долларов — и управлял ею как личной копилкой. Покупал здания на личные средства и сдавал их WeWork по завышенным ценам. Брал корпоративные кредиты на частные самолёты и особняки. Декларировал «коллаборацию» — и принимал решения единолично. Говорил о «жизни, а не просто заработке» — и инвестировал миллионы в стартап по производству искусственных волн для сёрфинга. Совет директоров не смог его остановить — он контролировал голоса. В 2019 году, накануне IPO, инвесторы увидели реальную картину. Нойманн был вынужден уйти. В 2023 году WeWork подала на банкротство. Закон пустоты: эго, освобождённое от обязательств, не наполняется — оно схлопывается.
Это не анекдоты. Это паттерн. Рэнд, Гринспен, Каланик, Нойманн — люди разных поколений, сфер, масштабов. Объединяет их одно: они поверили, что можно строить на фундаменте разъединения. И каждый обнаружил, что фундамент — песок.
Реальность терпелива. Она не спорит с идеологиями. Она просто ждёт — и предъявляет счёт.
Остаётся вопрос: если всё это так очевидно — почему миллионы продолжают верить? Почему идеологии, которые доказанно не работают, захватывают целые нации?
Ответ лежит глубже индивидуальной психологии. То, что мы разобрали в первой главе на уровне одного человека — проекции, страх, чувство собственной важности, — существует и на уровне народов. Юнг назвал это коллективной тенью: когда миллионы людей вытесняют одно и то же, это не исчезает — оно персонифицируется. В лидерах. В институтах. В катастрофах. Идеология — лишь клапан, через который коллективная тень выходит наружу, не будучи узнанной.
Как именно этот механизм работает — и почему каждая нация получает того правителя, которого заслуживает, — в следующей главе.
Промежуточный итог
Радикальный индивидуализм — не враг, стоящий у ворот. Это операционная система, уже установленная в сознании миллиардов людей. Она работает в фоновом режиме, незаметно потребляя ресурсы, направляя мысли и желания в определённое русло.
Поле битвы — не геополитическая арена. Поле битвы — внутренняя территория каждого из нас.
И, возможно, самое важное: эта система достигла такого уровня распространённости, что убедила большинство в собственной естественности. Нет никакой идеологии — есть просто «как устроен мир». Нет никакой манипуляции — есть «здравый смысл». Нет никакой тюрьмы — есть «свобода выбора».
Первый шаг к изменению — увидеть систему.
Эта глава была попыткой показать её структуру. Не для того, чтобы осудить или обвинить — это было бы непродуктивно. Для того, чтобы создать возможность выбора.
Пока человек не видит программу, он — её часть. В момент, когда он её видит, он становится наблюдателем. А наблюдатель уже не полностью захвачен тем, что наблюдает.
Это не конец пути. Это его начало.
Если вы узнали себя в этой главе — это не повод для стыда или защиты. Большинство из нас выросли в этой системе координат. Мы не выбирали её — она была установлена по умолчанию.
Но теперь вы видите программу. А тот, кто видит программу, уже не полностью ею управляем.
Вопрос не в том, чтобы немедленно стать «альтруистом» или отречься от своих интересов. Вопрос в том, чтобы честно оценить результаты стратегии.
Куда она привела тех, кто следовал ей последовательно?
Куда она ведёт вас?
Практическое наблюдение.
Вспомните убеждение, которое вы считаете своим. Любое: политическое, экономическое, мировоззренческое. Теперь попробуйте вспомнить, когда именно оно у вас появилось. Кто его сформулировал первым — вы или кто-то, кого вы читали, слушали, уважали? Если не можете вспомнить момент, когда сознательно его выбрали, — возможно, вы его не выбирали.
Ответы на эти вопросы — не в книге. Они в вашей жизни.